Илья Одинец - Часть 1. Глава 2. Взрослое решение

Глава 2. Взрослое решение

Двадцать третье марта наступит ровно через три месяца, две недели и один день. Ровно год назад в тот день я не делал ничего особенного: утром пошел на пары, в перерывах смеялся с друзьями над Олькой Щегловой, которая зачем-то покрасила волосы в ярко-розовый, в обед ел в студенческой столовке мини-пиццу и планировал вечером пойти в гараж Олега, чтобы постучать на старенькой барабанной установке. Через три месяца, две недели и один день… год назад эта дата не была обведена в настольном календаре черным маркером.

- Славик, иди есть! – позвала с кухни Ирка.

Я положил календарь на стол и привычным движением развернул инвалидную коляску. Этот неповоротливый монстр, ставший моими ногами, научил меня многим вещам, и в первую очередь на глаз определять ширину дверных проемов. Тот, что находился между моей комнатой и коридором составлял ровно девяносто сантиметров минус четыре с половиной, которые уходили на ширину полотна двери. В этот проем моя коляска входила без препятствий, и я мог особенно не задумываться, чтобы проехать точно по центру и не ободрать тыльные стороны ладоней. Проем, который вел в кухню, из-за меня пришлось искусственно расширить: снять дверь и оторвать косяки, а также передвинуть шкаф с посудой и табуретки.

Из-за меня старшей сестре вообще пришлось сделать очень многое: убрать так любимые ею дорожки на полу, всегда соблюдать запрет на разбрасывание обуви, обязательно ставить вещи, которые могли мне понадобиться, ближе к краю, чтобы я, сидя в коляске, мог до них дотянуться. А еще ей пришлось поселить меня в свою съемную двушку на окраине Москвы, хотя у меня есть собственная однокомнатная квартира в Алтуфьевском. Сестре вообще многим пришлось пожертвовать ради меня.

- Бери ложку.

По утрам Ирка всегда пребывала в приподнятом настроении. Она просыпалась в шестом часу и, словно волшебная метелка из диснеевской Золушки, хлопотала по дому и готовила завтрак своему «безрукому» брату-инвалиду, который умудрялся испортить даже яичницу. В уголках ее губ всегда пряталась милая полуулыбка, каштановые волосы аккуратно уложены в пышное «каре», а поверх платья надет старый белый фартук в оранжевый горох. В такие моменты она напоминала мне покойную маму, которая точно так же звала завтракать, пока я лениво собирался в школу.

Я подъехал к столу. Ложка лежала на самом краю рядом с тарелкой макарон, очищенным вареным яйцом половинкой огурца и куском ржаного хлеба.

- Соль дать?

Ирка внимательно посмотрела на меня своим долгим подозрительным взглядом, словно пыталась определить, не заболел ли я за ночь смертельно-опасной и неизлечимой болезнью. Особенно тщательно она смотрела на мое правое ухо, точнее, на шрам вокруг него. Сестра стала смотреть на меня так сразу после «того дня». И этот взгляд жутко бесил.

- Сам возьму.

Я подъехал к столу, вытащил стоящую на полу возле стола доску и положил ее на ручки коляски. Затем поставил на доску тарелку с макаронами, положил яйцо и огурец, взял вилку и задом, постоянно оглядываясь, чтобы вписаться в дверной проем, поехал обратно к себе.

- Хоть позавтракай со мной, - укоризненно попросила Ирка.

- Чтобы ты смотрела на меня, как на умирающего? – фыркнул я. – Обойдусь.

- Эй! Будь повежливее с сестрой! Она столько для тебя делает!

Из сестринской спальни вышел ее бойфренд Диман. Высокий спортивный парень с татушкой в виде силуэта волка на левом предплечье. Он только проснулся и еще не успел одеться. В принципе до «того дня» он мне нравился. Они с Иркой были красивой парой: оба высокие, молодые, темноволосые, с глубокими голубыми глазами и правильными чертами лица, которые не портили ни вечная небритость Димана, ни родимое пятно над правым уголком рта Ирки. Они любили друг друга и хотели пожениться, а потом пришло двадцать третье марта… и я все им испортил.

- Я вежлив, - буркнул я и скрылся в своей комнате.

- Ты чего его не приструнишь? – донесся из кухни негромкий мужской голос.

Я плотнее закрыл за собой дверь, чтобы не слышать перепалку, которая возникла опять-таки из-за меня. От неловкого движения яйцо упало и укатилось под стол.

- Твою мать!

Я обернулся в поисках чего-то, что могло мне помочь его достать, но знал, что ничего не выйдет. Палка с крюком, которую я сделал, чтобы снимать вещи с полок или поднимать с пола одежду или обувь, не годилась. Просить Ирку или Димана поднять… да я лучше голодным буду ходить. Пусть лежит.

Я подъехал к окну и без аппетита стал глотать макароны.

В окне я видел только мрачное зимнее небо, затянутое сплошной серой пеленой.

Помнится, до «того дня» я приходил в эту квартиру всего один раз, но вид из окна шестнадцатого этажа запомнил, наверное, навсегда. Внизу располагался обычный подмосковный дворик, каких полно в любой части города. В песочнице беззаботно играли детишки, на лавочках сидели пожилые любительницы сплетен, у одного из соседних домов росли кусты сирени, которые как раз цвели пышным белым цветом.

Странно, как хорошо мозг запоминает детали, на которые, как тебе кажется, ты совершенно не обращаешь внимания. Я помнил даже цвет колец для подтягивания в спортивном уголке, они были половинчатые, красно-синие. А мягкое покрытие, пружинящее под ногами, - приятного светло-коричневого оттенка.

Сейчас я не мог видеть ни засыпанный снегом дворик, ни играющих в снежки детей, ни половинчатых колец. Для этого нужно подойти к окну и встать в полный рост, а я, сидя в кресле, едва мог выглянуть из-за подоконника. Моим уделом оставалось созерцание пасмурного серого зимнего неба.

- Славик, я на работу! – крикнула сестра и щелкнула замком входной двери.

Я тоскливо посмотрел на яйцо под письменным столом и включил компьютер.

«Как заработать в интернете?»

Этот запрос я вводил в поисковик, наверное, тысячу раз, и ничего полезного так и не нашел. При любом раскладе получалось, что в месяц я не зарабатывал даже тех денег, которые платят студентам в Макдаке. Как прожить на такие гроши? Вся польза от меня сводилась к нескольким тысячам, которые я получал от сдачи своей бедной однушки в аренду. И это все, чем я мог помочь сестре. И иных перспектив не существовало.

Я делал все: продавал донат в игрушках, переводил аудиозаписи бизнес-семинаров в текст, писал тупые статейки для тупых сетевых журнальцев, подрядился работать переводчиком, заполнял анонимные опросы с оплатой по двадцать рублей за штуку, а закончил тем, что продал на Авито все ненужные вещи: кроссовки, лыжный спортивный костюм, перчатки для бокса и «Го-про». Только на барабанную установку, которая до сих пор стояла в гараже Олега, рука не поднялась.

Разумеется, у меня не осталось иллюзий по поводу своего состояния: я никогда не буду ходить и никогда не смогу играть на барабанах, но что-то меня останавливало. Может, я просто боялся отрезать последний ломоть невозможной надежды? Может, она все еще жива где-то на задворках души?

Замок двери снова щелкнул. Диман ушел, не попрощавшись – разлился на то, как я говорил с сестрой.

Я выехал в коридор и подкатил свою тушку к комоду. Из зеркала на меня смотрел худощавый вполне себе симпатичный светловолосый юноша. Чересчур худой, но совершенно точно не урод, если, конечно, не считать искалеченных ног. Какая девушка теперь захочет со мной встречаться?

Изображение в зеркале помутнело. Я моргнул, прогоняя непрошенную влагу, и поспешил вернуться в комнату.

Не успел я добраться до кровати, как в дверь позвонили.

* * *

- Привет!

- Привет, Славка! Ты как?!

Они вошли в тамбур с мороза: молодые, румяные, пышущие здоровьем и чересчур бодрые. Громко затопали ногами, стряхивая снег, и тактично подождали, пока я развернусь и заеду обратно в квартиру (порожек, кстати, Ирке тоже пришлось демонтировать).

Олег по прозвищу Дятел и Жердь по имени Женек были моими друзьями детства. Дятел стянул с головы любимую красную бейсболку (за которую и получил свое прозвище), Жердь положил комод черную спортивную шапку, затем повесил на вешалку горчичную парку, взял у Олега его черный пуховик и повесил его рядом.

С Дятлом мы ходили в одну группу в детском саду, потом попали в один класс в школе, а с Женькой я познакомился в деревне у бабушки, куда он тоже приезжал на каникулы. Позже выяснилось, что мы с ним живем практически рядом – на расстоянии одной остановки, и с тех пор наша троица тусила вместе.

Четыре года назад мы поступили в один универ, и безоблачная мальчишечья дружба переросла в крепкое и нерушимое мужское товарищество. Мы везде были вместе, в любых драках стояли друг за друга горой, прикрывали спины, когда кто-то прогуливал пары, а иногда дружно сваливали в закат, наплевав на последствия и грядущие сессии.

Друзья разувались, храня неловкое молчание.

Это молчание теперь преследовало меня, с кем бы я ни говорил. С «того дня» люди стали относиться ко мне настороженно, чаще следили за словами, постоянно подрывались помочь, считали меня едва ли не беспомощным младенцем. В Ирке это бесило, в друзьях – раздражало и обижало. В конце концов, инвалид – не значит мертвец.

- Чай будете? – спросил я и поехал в кухню. Проверил, есть ли вода в чайнике, и включил плиту.

После «того дня» мне приходилось задумываться слишком о многих вещах, которые раньше я делал на автомате. Если бы в чайнике оказалось недостаточно жидкости, мне пришлось бы подъехать к раковине боком, чтобы наполнить его водой.

Я достал с нижней полки навесного шкафа над раковиной коробку с печеньем и вафли, вытащил из комода «гостевые» чашки.

Дятел с Женьком прошли к столу. За те несколько секунд, пока они протискивались мимо меня, в голове промелькнуло едва ли не удивление: какие же они все-таки высокие. Неужели и я когда-то был таким?

Я прищурился, наклонил голову и со смешком обратился к почти двухметровому Женьку:

- А ты с каждой нашей встречей все больше оправдываешь свое прозвище.

Жердь неловко засмеялся, Дятел улыбнулся и вцепился в пустую чашку.

- Ну да, - на лице Женька появилось виноватое выражение. – Я даже в баскетбольную секцию записался, играем тут иногда.

Я кивнул, стараясь не выдать вспыхнувшую в груди обиду. Разумом понимал, что друзья не виноваты, что их жизнь продолжается, и она проходит в миллион раз ярче, чем моя, но в сердце все равно шевельнулась зависть. Теперь у них будет еще больше интересов, и я еще больше выпаду из их круга общения, как ни старайся.

Я поставил на стол сахарницу, достал из ящика маленькие ложки. Все время, пока крутился в своем кресле, мне мерещились их сочувствующие взгляды и едва сдерживаемые вздохи. А может, и не мерещились.

Наконец, чайник вскипел. Дятел подскочил к плите быстрее меня, и разлил кипяток по чашкам.

- Спасибо, мамочка, - буркнул я.

В иной ситуации мы бы вместе поржали, но теперь это выглядело бы грубым. Почти таким же грубым, как и мое замечание.

В кухне повисло неловкое молчание. Я понятия не имел, зачем пришли мои друзья, и уж точно не хотел, чтобы наша с ними встреча проходила так грустно и неудобно, словно передо мной сидели посторонние люди.

Разговор не клеился. Я видел, что им неудобно передо мной, возможно, они испытывали чувство вины за свое здоровье, а я уж точно испытывал чувство стыда за свою коляску.

Через три месяца, две недели и один день исполнится ровно год с «того дня». Я старался забыть все, как страшный сон, но именно во сне вспоминал жуткие подробности понедельника, который сломал мне жизнь.

Я помню медсестер в приемном отделении, которые, несомненно, за время работы повидали многое, но не сумели воздержаться от вздохов ужаса и сочувственных слов. Помню хирурга – полноватого Валерия Ивановича, который осматривал меня после инцидента. Я выл от нестерпимой боли, периодически теряя сознание, но мозг, кажется, навечно зафиксировал в памяти его идеально круглые очки в тонкой металлической оправе, которые сверкали в свете люминесцентных ламп, мясистый нос с огромными порами, на кончике которого повисла капля пота, и плотно сжатые белые губы.

Я тряхнул головой, отгоняя так не вовремя пришедшие воспоминания, и взял чашку.

- Ну, рассказывайте, что у вас новенького.

- Да ничего, вроде, - Жердь отхлебнул горячий чай и взял вафлю. – Сам знаешь, как бывает. Институт, девочки, Counter-Strike2.

- Это у вас ничего нового? – возмутился я и стукнул кулаком по ручке кресла. – Это у меня ничего нового! Сижу целыми днями в коляске, словно привязанный, не могу даже на улицу выйти. Никого не вижу, ни в чем не участвую, все новости узнаю из интернета. У заключенных в тюрьме и то больше свободы.

- Слушай, - оживился Жердь, – а хочешь, мы тебя на улицу вытащим?

- Это мы уже проходили, - категорично отрезал я. – Во-первых, в лифт коляска не войдет, ее нужно либо сложить, а меня держать, либо спускаться пешком. Пандусов, естественно, у нас нет. Ирка куда-то писала, но дело с мертвой точки до сих пор не сдвинулось. А во-вторых, ну спущусь я на первый этаж, а дальше? Как до подъездной двери добраться? Как с тротуара съехать? И идти по дороге что ли? У нас тут даже велосипедной дорожки нет, а тротуар очень узкий и кривой.

- Ерунда, - махнул рукой Дятел. – Я тебя подержу, а Жердь разберется с коляской.

- Ты меня не дотащишь, - возразил я. – Да и вообще, думаешь мне охота висеть у тебя на руках, как мешок картошки?

- Подумаешь, я и не такое таскал. Да к тому же от тебя уже и так почти ничего не осталось. Плохо кашу кушаешь?

Я улыбнулся, хотя мероприятие показалось мне сомнительным. И дело здесь не в собственной стеснительности или нежелании утруждать друзей, а … не знаю в чем. Олегу и Женьку напротив, идея вытащить меня на улицу показалась интересной. Некоторое время они наперебой убеждали меня выйти подышать свежим воздухом, и я сдался. В конце концов, я почти полгода не выходил из квартиры.

- Вам придется помочь мне одеться, - предупредил я.

* * *

- Господи, как же хорошо! – пробормотал я, как только свежий декабрьский ветер коснулся моих щек.

- Дыши глубже, - загоготал Дятел, поправил козырек своей красной бейсболки и отбежал в сторону.

Мою коляску по нечищеной дороге толкал Жердь – была его очередь использовать мускульную силу. Я изо всех сил ему помогал. Получалось плохо, потому что коляска была металлическая, тяжелая (на легкую алюминиевую денег я пока не собрал), а колеса «на летней резине».

Друзья помогли мне одеться и обуться, спустили в лифте на первый этаж и вытащили на улицу. Как ребенок ранним утром первого января я обрадовался дворику, детской площадке и спортивному уголку с красно-синими кольцами. Первое смущение и неловкость прошли, и теперь я испытывал благодарность друзьям за их помощь.

- У меня лучшие в мире друзья! – громко крикнул я, чтобы Дятел тоже это услышал.

- Приходим, правда, редко, - извиняющимся тоном произнес Жердь.

- Но не забываем! – отозвался Дятел, наклонился и запустил в меня снежком.

Я вытер мигом замерзшее лицо и скомандовал:

- На детскую площадку, боцман!

- Так точно, капитан!

На площадке я поднялся на руках и рухнул в снег. Олег подскочил ко мне, чтобы помочь, но я, смеясь, залепил ему снежком прямо по центру красной кепки.

- Ах, так! – Дятел отбежал на несколько метров и принялся делать стратегические запасы.

- Боцман, орудия к бою!

Жердь, смеясь и отфыркиваясь, начал лепить снежки.

Мы валялись в снегу и дурачились, пока я совершенно не выбился из сил. А еще я видимо, совсем отвык от холода, ведь на улице вряд ли было ниже десяти. С другой стороны, нижняя часть туловища у меня не двигалась, и из-за ограниченности движений согревался я с большим трудом.

- Заканчиваем, - отплевываясь от очередного снежка, заявил я и вытер лицо. – По машинам!

Парни посадили меня в коляску и помогли отряхнуть снег с заледенелых джинсов. А я подумал, что «помогли» - теперь самый часто используемый мной глагол.

- Может, прокатимся еще немного, - предложил я, не желая возвращаться в душную квартиру.

- Давай, - отозвался Олег и оттеснил от коляски Женька. – Моя очередь. Куда направляемся, капитан?

- Вперед, первый помощник!

- Эй, - Жердь легонько толкнул меня в плечо. – А чего это он первый помощник, а я всего лишь боцман?

Я открыл рот, чтобы пошутить, но тут увидел его. Одного их тех парней, которые двадцать третьего марта прошлого года избили меня, сломали мне ноги и позвоночник, отбили почки и практически не оставили живого места на лице и туловище.

Я до сих пор не знал причину их поступка. Мы не были знакомы, в тот день я увидел их впервые в жизни и не понимал, за что они сотворили со мной такое? Что я им сделал? Что я вообще мог сделать, чтобы заслужить подобное?! Ощущение несправедливости преследовало меня постоянно, всадив в сердце кривые когти отчаянной обиды.

Наверное, я никогда не забуду их лиц. Первый – невысокий коренастый, похожий не то на бурята, не то на монгола, с узкими черными глазами. Его абсолютно плоское лицо не выражало ни ненависти, ни даже неприязни. Он просто двинул по моим коленям железной арматурой, нанеся первый удар. Сбил с ног. Совершенно неизвестный мне молодой парень.

Второй – высокий худой мужчина лет тридцати. Его лицо было узким и вытянутым, щеки казались чрезмерно впалым, нос – слишком большим, серые глаза глубоко сидели в глазницах. Весь его вид говорил, что мужчина либо наркоман, либо алкоголик. Он орудовал здоровенным гаечным ключом. До сих пор удивляюсь, почему я остался жив, ведь он несколько раз саданул мне по затылку, вызвав сотрясение мозга и закрытую черепно-мозговую травму.

И Третий – тот, чей взгляд сейчас равнодушно скользнул по прикованному к инвалидной коляске парню. Он меня даже не узнал! Самый противный из всей троицы. Он не просто бил меня кастетом, но и плевал в лицо, и размазывал по моей голове весеннюю смешанную со снегом грязь. Его лицо ничем не выделялось из сотен миллионов других, но не для меня. Я запомнил все: крохотную, практически незаметную родинку под глазом на правой щеке, щербинку между передними зубами, пухлую нижнюю губу и тонкую верхнюю, нос с горбинкой и всклокоченные соломенные волосы.

И сейчас он удалялся от нас в сторону автобусной остановки.

- Прокати меня с ветерком, - попросил я Олега. – Может, к дороге выйдем?

- Не боишься косых взглядов? – спросил Дятел, толкая мою коляску.

- Волков бояться – в лес не ходить. – Я неотрывно следил за одним из моих «убийц». – Мы и так сегодня отыграли отличный спектакль для местных бабулек.

- Ты тоже заметил? – засмеялся Жердь.

- Бабульки вылезли на улицу, невзирая на мороз, - кивнул я. – Все косточки нам перемыли.

Третий шел быстрым шагом, сгорбив плечи, засунув руки в карманы потертых джинсов. Его тонкая зеленая куртенка явно не спасала от мороза.

- А быстрее можешь? – попросил я Дятла. – Жень, помоги, пожалуйста!

- Ну, держись, капитан!

Парни впряглись в коляску вдвоем и практически побежали через нечищеную детскую площадку, вывернули на тротуар, спустили меня на дорогу, провезли через арку к шоссе.

Все это время я делал вид, будто мне жутко весело: взмахивал руками, выкрикивал «Ю-ху!» и «Э-гей!». Товарищи смеялись. Но мне не было дело до чувства стыда. Да, я обманывал лучших друзей, но я просто не мог им сказать: вон идет парень, который сделал меня инвалидом. Они бы точно его убили. И я. Если бы мог.

Мы буквально вылетели из арки, и я его увидел. Третий стоял на автобусной остановке, понуро опустив голову.

- Стоп! Перерыв!

Я развернул коляску и удостоверился, что больше не упущу своего мучителя из вида

- Давайте постоим здесь немного, - предложил я. – Сто лет не видел автобусов.

Мои друзья пожали плечами. Кажется, они почувствовали перемены в моем настроении, потому что тоже как-то сникли, сжались и стали неуверенно переминаться с ноги на ногу.

Я неотрывно смотрел на Третьего.

Что я собирался делать? Не знаю. Я просто стоял, и ждал, когда он сядет в автобус, чтобы запомнить номер. Я не знал ни его имени, ни места работы, ни домашнего адреса, даже не мог предположить, поедет ли он домой, или куда угодно в другое место. Я просто смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

И он его почувствовал. Обернулся, посмотрел на меня все с тем же равнодушием, и сплюнул.

Я отвел глаза и увидел, как подъехал автобус. «Четыреста восемьдесят седьмой, - мысленно отметил я. – Четыреста восемьдесят седьмой».

Третий снова сплюнул, подошел к открывшимся дверям и поднялся по ступеням. Если бы мог, я обязательно поехал бы за ним. Вышел на его остановке и…

- Не замерз еще? – поинтересовался Олег. – Может, домой? Джинсы уже задубели.

Автобус уехал. Я вздохнул, посмотрел на свои ноги и кивнул.

- Не страшно. Дома отпарю. Не отвалятся.

Я засмеялся, но смех даже мне показался слишком хриплым и мрачным.

* * *

Тем вечером я долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, передвигая бесполезные неподвижные ноги, елозил по кровати, а сон все не шел. В голове вертелась только одна мысль: лучше бы эти ублюдки меня убили.

Прогулявшись с друзьями, повалявшись в снегу, вспомнив, каково это – весело смеяться, не задумываясь о собственной бесполезности, я отчаялся еще больше. Я не видел смысла и дальше влачить свое жалкое существование. Я лежал в темноте, плакал и упивался жалостью к себе. И одновременно мечтал отомстить.

Если бы только мне позволили снова встать на ноги хотя бы на один день, я, не раздумывая, потратил бы драгоценные двадцать четыре часа на поиски этих тварей. Я бы убивал их долго и мучительно, чтобы они успели прочувствовать все те боль и отчаяние, которые поселили во мне почти год назад.

Я представлял одну страшную картинку их предсмертных мучений за другой, но каждая из них непостижимым образом перекликалась с тем, что они сделали со мной, и ненависть уступала место отчаянию.

С той прогулки прошел почти месяц.

Друзья иногда звонили, но до нового года так больше и не пришли. Я их понимал: кому охота возиться с инвалидом, тем более, если этот инвалид твой бывший друг, которого ты больше не узнаешь.

С «того дня» я сильно изменился: стал более замкнутым, злым, мог целыми неделями сидеть в кресле, не шевелясь. Незаметно для себя я потерял цель в жизни и вообще всякий интерес к чему-либо, потому что кроме ног, у меня не работала еще одна, даже более важная, чем ноги, часть тела.

Я понял это почти сразу, когда пришел в себя после операции в больнице и в первый раз мочился через трубочку. Врач, Валерий Иванович, уверил, что чувствительность со временем вернется, но спустя месяц, когда меня отправили домой, я понял, что чуда не случится.

В тот момент мне было почти все равно – боль от того, что всю оставшуюся жизнь мне придется провести в инвалидном кресле, перекрыла другие чувства, однако со временем я осознал, какую часть себя потерял. У меня имелся некоторый сексуальный опыт, и я знал, что с чем сравнивать. Потеря была невосполнима. Хотя, если выбирать между работающими ногами и работающим членом, я бы выбрал первое.

С друзьями этой трагедией я поделиться по понятным причинам не мог, с сестрой тем более, поэтому вынужденно варился в глубоком котле отчаяния и самоуничижения в одиночестве. И с каждым днем мысли становились все чернее и чернее.

В чем смысл моей жизни? В чем вообще смысл жизни? Говорят, в продолжении рода, создании семьи, рождении детей. А какая польза от меня? На сегодняшний день я всем только мешаю. И в первую очередь самому близкому мне человеку – старшей сестре.

До того, как меня привезли в эту квартиру из больницы на скорой, она жила здесь с Диманом в свое удовольствие и планировала свадьбу. А теперь Ирка пожизненно привязана к беспомощному мужику, которого нужно не только кормить, но и одевать, обстирывать, обслуживать… помогать мыться и многое чего, о чем не хотелось даже думать.

А что мог дать ей я? Жалкие гроши, которые зарабатывал в интернете и арендную плату с однушки? А квартплата? А продукты? Одежда? Средства гигиены? Лекарства? Постельное белье, в конце концов? Мне все это нужно. И я себя не окупаю. Не только ту моральную помощь, которую мне оказывает любящая Ирка, но даже те расходы, которая она вынуждена взвалить на себя по моей вине.

С такими мыслями я встретил новый год.

А ровно в ноль часов одну минуту первого января она сообщила нам с Диманом, что ждет ребенка.

Диман завопил, выскочил из-за праздничного стола, едва его не опрокинув, и сграбастал мою сестру в объятья. А я, стараясь не шмыгать носом, расплакался. Как девчонка. Было стыдно и неудобно, но я ничего не мог с собой поделать. Это настоящее счастье и радость! Новогоднее чудо! Но не мое. Более того, моя ценность, как члена общества в целом и семьи в частности не просто упала до нуля, а скатилась в глубокий и беспросветный минус.

Притворившись, что плачу от счастья, я изо всех сил растянул рот в улыбке, и искренне поздравил Ирку с этим важным событием. Я действительно был счастлив за сестру, но во сто крат был бы счастливее, если бы ей не приходилось тащить на себе мою неподвижную тушку.

Пожав крепкую ладонь Димана, я уехал в свою комнату и запер дверь. Не включая свет, подкатил коляску к окну и замер.

Снаружи бушевала та единственная и неповторимая ночь в году, когда темное ночное небо до самого утра разрывали бесконечные салюты. С высоты шестнадцатого этажа я прекрасно видел разноцветные всполохи мириадов блесток. Заряды взрывались огромными невообразимо красивыми шарами, великолепием которых я от всей души восхищался еще год назад.

Если бы я только знал тогда, что встречаю свой последний новый год… Ночь на первое января для меня уже никогда не станет такой, как прежде.

Через дверь я слышал, как радовались Диман и Ирка, как обсуждали предстоящую свадьбу, как пытались определиться с датой и списком приглашенных, как потом включили негромкую музыку и замолчали.

Я тупо смотрел в окно на взрывающиеся фейерверки, и в моей голове постепенно зрело решение. Наверное, самое взрослое решение в моей жизни.

Двадцать третьего марта - через три месяца, три недели и два дня после нового года я покончу с собой.

* * *

Я не выбирал способ самоубийства, не сравнивал плюсы и минусы, степень боли и тяжесть предсмертных мук, я просто решил. И сделал.

В тот день старшая сестра, как обычно, накормила меня завтраком. Я уже не делал даже робких попыток приготовить еду самостоятельно, хотя вполне мог справиться и с кашей, и с макаронами, и, приложив некоторые усилия, даже с супом (хотя при его приготовлении я бы точно уронил на пол достаточно картофельной кожуры, которую не смог бы поднять). Несмотря на беременность, Ирка по-прежнему ухаживала за мной с рвением матери, что только укрепило мою решимостью освободить ее от этого тяжкого бремени.

Перед тем, как она закрыла за собой входную дверь, я попросил ее удобнее посадить меня в кресле – хотелось в последний раз почувствовать прикосновение ее теплых рук. Ирка тщательно расправила плед на моем сиденье, и я крепко ее обнял.

- Спасибо, - произнес я, стараясь вложить в это простое слово максимум благодарности, - спасибо, что заботишься обо мне.

Ирка застыла - подобное проявление братских чувств сильно ее удивило. Спустя пару секунд она опомнилась и тоже меня обняла.

- Ну, - Ирка негромко хохотнула мне в ухо. – Я ж не просто так. Ты – моя бесплатная и безотказная нянька. Из тебя получится супер-дядя!

Я улыбнулся и пожелал ей хорошего дня.

Спустя полчаса Диман тоже ушел на работу. С ним я попрощался простым рукопожатием. Ничего особенного говорить не стал, дабы он не подумал, что я прощаюсь и не сложил два и два. Он был очень сообразительным, и наверняка понял бы, что я задумал какую-то глупость. Поэтому я дождался, пока его лифт уедет на первый этаж, вытащил из замочной скважины ключи и положил на комод. Затем вернулся в комнату.

Раньше, пока я не занял эту комнату, на подоконнике у Ирки росла герань. Ей нравилось ухаживать за цветами, а я терпеть не мог противный запах листьев, и сестре пришлось забрать горшки в кухню.

Я подъехал к окну и раздвинул занавески.

Ни о какой предсмертной записке речь не шла. Я не собирался просить прощения или оправдываться, я сделал свой выбор. Я имею право решить: жить или умереть. Последнее, что сделает для меня сестра, устроит похороны. На этом и мои, и ее мучения закончатся.

Сидя в кресле, до ручки окна я дотянуться не мог, поэтому поставил коляску практически вплотную к стене, опустил рычажки ручного тормоза и подтянулся на руках. Ноги, зажатые между коляской и стеной, смогли удержать меня несколько мгновений, пока я не схватился за оконную ручку. Поворот… и в лицо подул свежий мартовский ветер.

Я стоял, точнее, почти стоял, опираясь руками о подоконник, и смотрел вниз. На детской площадке пока никого не было – родители уже отвели своих отпрысков в детские сады и школы, а малышня, которой еще не исполнилось трех лет, еще не закончила утренний моцион, чтобы вылезти на солнышко.

Солнышко, кстати, светило ярко. Пусть снега оставалось еще достаточно, в воздухе чувствовалась весна. Дли стали длиннее, небо выше, птицы звонче. Но природа не могла удержать меня на этом свете.

В последний момент я подумал о сестре. Мою смерть Ирка переживет. В конце концов, с ней мы никогда не были особенно близки – сказывалась достаточно большая разница в возрасте и ее ранний уход из дома. После смерти родителей я и вовсе остался один почти на три года, до того самого злополучного двадцать третьего марта. С ее плеч упадет тяжкий груз заботы о паралитике, а скорое рождение малыша принесет счастье в ее семью.

Я посмотрел вниз и перевесился через подоконник.

- Прости, господи, - неожиданно вырвалось из груди, хотя в бога я никогда не верил.

Не знаю, что ждало меня на той стороне, но я определенно намеревался узнать.

Собрав все силы, я оттолкнулся от оконной рамы и полетел.


2Counter-Strike – компьютерная игра.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить